| Г. В. Чочиев ТУРЕЦКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ ТЕМИРБОЛАТА КУБАТИЕВА |
 |
|
В последние десятилетия можно наблюдать рост общественного и академического интереса к изучению истории, культурного наследия и современного положения отечественного зарубежья, одним из значимых сегментов которого являются северокавказские диаспоры и эмиграции в странах Ближнего Востока, в том числе и в Турции. Очевидно, что полноценное исследование данной проблематики невозможно без привлечения доступного круга турецких, арабских и других источников. Среди них особое место занимают (в том числе в силу своей относительной немногочисленности) документы, исходящие непосредственно от членов зарубежных северокавказских сообществ, в частности сочинения мемуарного характера, представляющие индивидуальный опыт и наблюдения представителей различных по происхождению, времени эмиграции, социальному статусу и идейным ориентациям групп диаспоры. К настоящему времени в Турции издано некоторое количество воспоминаний выходцев из местной северокавказской общины – этнических адыгов, абхазцев, дагестанцев, осетин (военных, политиков, представителей интеллигенции и других слоев), хотя не меньшее число материалов данного рода, вероятно, все еще ждет выявления и публикации. Ниже мы представляем фрагменты из мемуаров Темирболата Кубатиева, в прошлом участника «белого» движения и антисоветского подполья на Северном Кавказе, повествующие о первых годах пребывания автора в Турции, куда он эмигрировал в конце 1922 года. Турецкая рукопись данного труда, продолжающего ранее переведенные нами воспоминания Т. Кубатиева о кавказском периоде его жизни [1], была передана нам несколько лет назад сыном мемуариста Айтеком Кубатом. Публикуемый отрывок проливает свет на некоторые обстоятельства поселения в Турции в начале 20‑х годов большой группы осетин, часть которых (беженцы и реэмигранты периода Первой мировой войны из тогда российской Карсской области) прибыла в страну в соответствии со специальным советско-турецким соглашением, а часть (оппозиционно настроенные к советской власти элементы) бежала нелегально, возможно, при сознательном попустительстве со стороны большевистских инстанций. Эти переселенцы в основном были размещены турецкими властями в Сарыкамышском округе Карсского вилайета – в существовавшем с конца 50‑х годов XIX века осетинском микроанклаве, изначально включавшем в себя села Верхний Сарыкамыш, Бозат и Хамамлы, к которым после прибытия упомянутой группы добавилось и село Селим, ранее населенное русскими сектантами-молоканами. Помимо авторских свидетельств относительно хода первичной социально-экономической адаптации переселенцев на новой родине, в тексте можно обнаружить небезынтересные наблюдения, характеризующие этнокультурный облик сарыкамышских осетин на рассматриваемом этапе. Таким образом, публикуемый материал является по существу первым вводимым в научный оборот мемуарным источником, освещающим целый ряд недостаточно проясненных вопросов истории и социокультурного положения осетинской диаспоры в начальный период существования Турецкой Республики. ______________________________________________________ 1. Кубатиев Т. Воспоминания осетинского эмигранта / Перевод с турецкого, предисловие и примечания Г. В. Чочиева. Владикавказ, 2014. 430 с.
ПОСЕЛЕНИЕ ОСЕТИН В ОКРУГЕ САРЫКАМЫШ В НАЧАЛЕ 20‑х ГОДОВ ХХ ВЕКА (Фрагменты из воспоминаний Темирболата Кубатиева) [В конце 1922 года] в Кызылчакчаке1, куда мы прибыли после пересечения границы, было очень холодно. Кругом лежал снег. По приказу турецких офицеров солдаты занесли в наши вагоны дрова, керосин и хлеб. Отъехав, мы после полуночи добрались до Карса. Я еще спал, когда поезд остановился на станции. Между тем, оказывается, мой двоюродный брат2 Узун-Бекир Кубатиев3 и несколько его товарищей, знавшие о прибытии осетинских переселенцев, пришли нас встречать и ожидали на холоде. Бекира я знал еще с довоенных времен, когда он приезжал на родину повидать родных. Я вышел из вагона. Вокруг Бекира уже собралась толпа наших земляков. Каждый старался протиснуться к нему и обменяться приветствиями. Немного потоптавшись у вагона в утренних сумерках, я громко произнес: – Дайте и мне дорогу! Я тоже хочу поздороваться со своим старшим братом. – Кто это? – удивился Бекир. – Темирболат, – ответили ему. Я подошел. Он узнал меня, и мы обнялись. Рядом с Бекиром находился некий Ахмед Баллаев4. Как оказалось, это был денежный человек. Он привез на телеге два ящика сахара и много хлеба и раздавал все это по вагонам. Сам же Бекир был тогда членом исполнительного совета Карсского вилайета5. Он сообщил нам радостную весть: – Дома для вас готовы. Молокане, жившие в Селиме, уехали в Россию, и это село теперь предназначено для переселенцев. Мы расселим вас там. Каждый получит молоканский дом с хлевом, баней, земельным участком и всем необходимым. Завтра этот же поезд довезет вас прямо до станции в Селиме. Мы тоже туда подъедем, чтобы помочь в размещении. Ту ночь мы провели на станции в Карсе, а наутро снова двинулись в путь и вскоре доехали до селимской станции. Напротив раскинулось вытянувшееся на равнине примерно на пять километров село с домами, расположенными в ряд по обе стороны шоссейной дороги на довольно приличном расстоянии друг от друга. За селом протекала большая река. Было очень красиво, и мои спутники не скрывали своей радости. Некоторые из переселенцев привезли с собой лошадей и телеги. Немедленно выведя из вагонов лошадей, они отправились занимать лучшие дома в село, до которого было километров шесть-семь. Оттуда к нам тоже были высланы телеги. Оказывается, незадолго до нас здесь поселили прибывших из‑под Тифлиса теркеменцев-карапапахов6. Их разместили в нижней части села. Верхняя же была отведена нам, осетинам. В селе находились глава местной администрации и жандармы, которые и послали навстречу нам тех из карапапахов, у кого имелись волы и телеги. Мой зять Хаджимуса тоже отправился в село и разыскал там своего двоюродного брата7 Керим-бея Хосонова8, который недавно покинул свое собственное село Бозат, перебрался вместе с семьей в Селим и занял там какой‑то молоканский дом. Вскоре зять вернулся на воловьей повозке с каким‑то карапапахским юношей. – Погрузи свои вещи на эту повозку и езжай в село, – велел он мне. – Этот парень знает дом Керима. Пока остановимся у него. Разгрузишь повозку и отправишь ее обратно сюда. Может быть, к тому времени я раздобуду еще одну, и мы тоже скоро подъедем. Грузить на телегу мне особенно было нечего. Имелись лишь бидоны с керосином купленным в Баку. Они‑то только и поместились в телеге. Наконец, мы добрались до села и подъехали к дому Керим-бея. Он встретил меня очень радушно. – Так ты шурин нашего Хаджимусы? Добро пожаловать, проходи, – приветствовал он меня. Отправив повозку обратно на станцию, я стал устраиваться. Внутри дома горела печка, и мы сели около нее. На печке стоял чайник с заваренным чаем. – Вы замерзли, – сказал Керим-бей и налил мне чай. Через какое‑то время он повторил: – Мне кажется, вы замерзли не на шутку. Араку выпьете? Я внимательно посмотрел на него. Он был гораздо старше меня. – Нет, я не пью, – ответил я. – Пьешь, пьешь! – сказал он. – Ты же осетинский парень с Кавказа. Но даже если и вправду не пьешь, сейчас тебе необходимо выпить хотя бы рюмку как лекарство. Вскочив с места, он достал из шкафа бутылку с аракой, а затем принес кусок сыра, приговаривая: – Возможно, мы даже родственники. Моя мать – племянница Кантемировых9, из дигорцев. – А у меня бабушка с материнской стороны была племянницей Кантемировых, – ответил я. – Так значит мы с тобой родня по материнской линии! – воскликнул Керим-бей и обнял меня. – Отныне мы не чужие друг другу. С этими словами он налил араку, и мы с удовольствием пропустили, беседуя, несколько рюмок. Тем временем подошел и Хаджимуса, сумевший раздобыть еще две телеги, на которые было погружено все остальное имущество. Так мы стали гостями Керим-бея. Другие же переселенцы расселились по пустым молоканским домам. Стихийно, никого ни о чем не спрашивая. Ночь мы провели в разговорах. Выбрав удобный момент, я спросил Керим-бея: – А что, керосин здесь в цене? Как вы видели, я привез немного с собой. – Да, с керосином у нас большие трудности, – подтвердил он. Мы тогда еще в глаза не видели турецких денег и не знали их стоимости. Керим-бей назвал цену одной окки10 керосина и сказал, что по сравнению с ней пшеница здесь стоит очень дешево. – Не беспокойся, – добавил он. – Завтра из сел приедут мои знакомые курды, и я обменяю твой керосин на их пшеницу с большой выгодой для тебя. Я ответил: – Керим-бей, наше положение вы видите. Мы не похожи на остальных переселенцев, приехавших вместе с нами. Все они еще до приезда сюда имели какой‑то опыт в торговле. Они смогли продать там свое имущество и перевести его в деньги, а непроданное привезли сюда. Все они достаточно состоятельны. Кроме того, они прибыли в свою бывшую страну, знают турецкий. Одним словом, никто из них не пропадет. Наша же семья оказалась в бедственном положении. Не знаю, известно ли вам о том, как мы были ограблены большевиками. Оставшись без крыши над головой и самого необходимого имущества, я три года участвовал добровольцем в гражданской войне и затем еще полтора года скитался по лесам. Теперь же голодранцем бежал сюда вместе с матерью и младшим братом ради спасения наших жизней. Здесь мы на первых порах должны жить очень экономно. Поэтому я бы предпочел вместо пшеницы обменять керосин на ячмень. Его будет больше. Керим-бей рассмеялся: – Темирболат, о чем ты говоришь? Ты собираешься есть ячмень? Не бывать тому! Ей-богу, ты будешь есть здесь белый хлеб. На следующий день Керим-бей зарезал в нашу честь барана. Пока мы готовились к пиршеству, к воротам на нескольких санях, запряженных каждая парой лошадей, подъехала группа молодежи – три или четыре девушки и шесть или семь парней в черкесках. Мне стало любопытно, кто это. Оказалось, что сыновья и дочери младшего брата нашего зятя Хаджимусы и другие его родственники из села Бозат. Разумеется, они знали о нашем приезде. Кроме того, поскольку наш зять женился на моей сестре Рахимат на Кавказе, они хотели забрать Хаджимусу и свою новую невестку в отцовский дом. Так что зарезанный Керим-беем баран пришелся очень кстати и выполнил роль жертвенного животного, зарезанного в честь новой невестки. После того, как мы поели и немного поговорили, самый старший из приехавших молодых людей – Ислам-бей Хосонов11 – обратился ко мне: – Темирболат-бей, позвольте мне рассказать вам о поручении, которое на меня возложено. Нас прислал сюда старший брат Хаджимусы – Гази-бей. Сейчас мы должны увезти домой нашего брата вместе с нашей невесткой. Но Гази-бей поручил передать вам привет и просил, чтобы вы тоже поехали с нами и перезимовали у нас. Мы слышали о вашем положении и не хотим, чтобы вы испытывали здесь какие‑либо трудности. Мы готовы разделить с вами наш кусок хлеба и искренне просим вас согласиться. Я выразил благодарность Ислам-бею и Гази-бею, но сказал, что не смогу этого сделать: – Я приехал вместе с группой. Скоро нам всем раздадут дома, и будет лучше, если мы дождемся этого и поселимся здесь. За три года бездомной жизни на Кавказе мы немало натерпелись и хотим поскорее обзавестись собственной крышей над головой. – Но это не препятствие для того, чтобы погостить у нас, – возразил Ислам-бей. – Дом и землю здесь, в Селиме, вам непременно дадут. В любом случае мы добьемся соблюдения ваших прав. И вы в любое время зимой или весной сможете вернуться сюда и поселиться в своем доме. Я вновь ответил отказом, сославшись на то, что обещал приехавшим со мной товарищам не отделяться от них. Несмотря на настойчивые уговоры Ислам-бея и его спутников, я не согласился поехать с ними. В конце концов они погрузили вещи Хаджимусы на сани, усадили на них его и мою сестру Рахимат и уехали в Бозат. Мы же остались в Селиме, в доме Керим-бея. На следующий день из Карса приехала комиссия. В ее составе находились мой двоюродный брат Узун Бекир, являвшийся, как я уже сказал, членом исполнительного совета вилайета, какой‑то человек по имени Тахир, жандармский старшина Фетхи-бей из Сарыкамыша и глава администрации нахийе12. Они должны были распределить между нами молоканские дома и поселить нас в них. Однако из‑за того, что прибывшие в село раньше других переселенцы уже заняли приглянувшиеся им дома, среди них начались ссоры. Каждый хотел для себя жилье получше. Я ни во что не вмешивался и был готов принять любой выбор, тем более что ни один из домов нельзя было назвать плохим. В конце концов комиссия решила бросить жребий. Был составлен список прибывших семей и проведена жеребьевка. Вскоре я узнал, что мне достался дом пожилого молоканина по прозвищу «Дедушка»13. Он находился в самом конце села, обращенном к Сарыкамышу. От дома Керим-бея до него было три километра. – Давай, сходим туда. Увидишь свой красивый дом, – предложил Керим-бей. Мы сходили. Дом и вправду был хорош. Собственно, планировка всех домов была почти одинакова. По обе стороны от широкой улицы тянулись два небольших арыка с бегущей по ним чистой водой. Позади арыков в ряд были выстроены дома с двориками. Из каждого дворика по аккуратному каменному мостику можно было перейти через арык. Сами дома располагались на расстоянии четырех метров от арыков и имели фундамент высотой в полтора метра. Каждый дом был оснащен кладовыми и балконом. Между домами и арыками были разбиты цветники. Во внутренней части дворов находились просторные конюшни и хлева, а также бани и колодцы. Одним словом, для бездомного человека вроде меня все это было настоящим подарком. Кроме того, за каждым домом имелось ровное поле площадью в пятнадцать дёнюмов14. За полями текла довольно полноводная речка. На противоположном конце села вплоть до железной дороги тянулись широкие поля и луга, которые весной должны были быть переданы нам. Пошел 1923 год. Все расселились по полученным домам, раздобыли печки, запаслись дровами и стали топить свое жилье. Керим-бей продал мой керосин каким‑то курдам. Они увезли его, но обещанной пшеницы все не было. Они все собирались «на днях» ее привезти, но из‑за обильного снегопада сельские дороги были закрыты, и надо было чуть‑чуть подождать. Один из бидонов мы опорожнили, приделали к нему трубу и топили как печь. Из оставшегося у нас полмешка муки мать пекла на ней небольшие лепешки. Так мы прожили какое‑то время. Наконец, мука закончилась, а дороги, о которых говорил Керим-Бей, никак не открывались. Когда я сказал ему, что у нас больше нет муки, он пристыдил меня: – Что значит закончилась мука?! Разве мой дом не твой дом? Возьмешь муку у нас. Я понял, что меня надули. Этот Керим-бей оказался очень щедрым и хлебосольным человеком, но при этом отъявленным лжецом и аферистом. Уверяя меня в том, что я буду есть белый хлеб, он вынудил меня выпрашивать у него ячменный. «Терпи, Темирболат, видать, ты еще не всего натерпелся в этой жизни», – говорил я себе. Керим-бей присвоил и проел мой керосин и время от времени выдавал небольшие порции ячменной муки, за которыми мне приходилось ходить за три километра по шоссе. Из проживавших в селе земляков ко мне все относились хорошо, но они были для меня чужими. Поэтому я навещал регулярно только задолжавшего мне Керим-бея. При каждом моем визите он потчевал меня досужими разговорами и отправлял в обратный путь с красивыми напутствиями. Не раз я бывал также в доме Хаджимусы Мамсурова15, моего старого товарища. Его мать Хатидже и отец Темир-бей были очень хорошими людьми и всегда оказывали мне радушный прием. Кроме того, ни одно торжественное мероприятие в селе не обходилось без моего участия. Развлечения устраивались довольно часто, и меня обязательно на них приглашали, словно без меня они не состоялись бы. Дома нам порой не хватало даже черствого хлеба, но одевался я весьма щегольски. На мне бывал наш национальный костюм – вошедшая тогда в моду у осетинской молодежи закрытая на груди черная черкеска-бичераховка, кинжал со слегка загнутым кверху концом, черные сапоги и невысокая, золотистого цвета папаха-бухарка. Одним словом, одет я был шикарно, чем привлекал к себе внимание окружающих, особенно приезжих из других сел. Видимо, мои походка и манеры тоже отличались определенным изяществом, коль скоро люди частенько спрашивали обо мне: «Кто это?» Но моя гордость не позволила мне дать хотя бы кому‑нибудь знать, что мы живем впроголодь. Между тем в Бозате и Хамамлы проживало множество наших родственников, но ни один из них ни разу не пришел к нам и не спросил: «Эй, послушайте! Вы прибыли сюда после стольких лишений и невзгод. Что вы едите? Как выживаете на новом месте?» А ведь когда они в 1914 году бежали к нам, мой отец прямо у ворот нашего дома погружал на их телеги в зависимости от сезона кому мешки с кукурузой, кому сено, несмотря на то, что они смогли захватить с собой все свое имущество. Писать сейчас об этом совсем не трудно. Но тогда мне пришлось пережить тяжелые испытания. Мы мечтали лишь о том, чтобы скорее закончилась зима и наступило лето. Тогда я, возможно, смог бы раздобыть какие‑нибудь съедобные дикие растения – ведь у меня имелся в этом некоторый опыт, приобретенный во время моей лесной жизни на родине. Прошла половина зимы. Как‑то из Бозата пришла весть, что умер Мустафа-бей Хосонов16. Вся осетинская часть Селима отправилась туда выражать соболезнование. После похорон нас не отпустили, распределили по домам и оставили ночевать в Бозате. Я достался старшему брату нашего зятя Хаджимусы Гази-бею. В прошлые свои приезды в это село я останавливался у Ислам-бея и хотел так же поступить и на этот раз, но Гази-бей сказал «Это невозможно» и забрал меня к себе. Мы поужинали и стали говорить за чашкой чая. Во время беседы Гази-бей сказал: – Темирболат, с Божьей помощью вы приехали сюда, вырвались из рук тиранов. Да спасет Аллах и других находящихся в таком же положении. – Аминь, – сказал я. Он продолжил: – Каковы теперь твои намерения? Чем собираешься заняться? Я ответил: – Гази-бей, я этого пока сам не знаю и никакого решения не принял. Постоянно думаю, но ничего не могу придумать, потому что оказался в таком тупике, из которого нет пути ни вперед, ни в сторону, ни назад. Я в растерянности. В этой стране я ничего и никого не знаю, не владею языком. У меня нет денег, чтобы заняться торговлей. Да и как ею заниматься без языка? Нет у меня и какого‑либо ремесла. Мне остается лишь работа землепашца. Весной должны дать землю, и я не боюсь тяжелой работы. Но у меня нет ни волов, ни лошади, ни семян. Чем я буду обрабатывать землю? Когда я обо всем этом думаю, начинаю жалеть о своем приезде. – Все правильно, – сказал Гази-бей. – Только не надо отчаиваться. С Божьей помощью жизнь наладится. Раз ты готов к трудностям, бояться нечего. И в самом деле здесь больше нечем заняться, кроме землепашества. Все мы им и живем. Селим – отличное место, если есть желание трудиться. Посмотри, как хорошо жили молокане. Потому что и земли у них было вдоволь, и сами были трудолюбивы. Ни о чем не беспокойся. Вам прежде всего надо будет сеять ячмень. В Селиме весна наступает раньше, чем у нас. Здесь еще лежит снег, а там уже начинают пахать землю. О семенах не переживай, поделим наши. Есть у нас и быки. Как только в Селиме начнется пахота, заберешь их и вспашешь за несколько дней свою землю. От этих слов Гази-бея у меня вырвался вздох облегчения. Я от всей души поблагодарил его за неожиданное предложение. В ту ночь я не смог от радости сомкнуть глаз и несколько раз молил Аллаха об упокоении души человека, из‑за которого я сюда приехал. Вернувшись на следующее утро в Селим, я сразу же обрадовал этой новостью мать. Между тем еще одной серьезной проблемой было одиночество нашей матери. Всякий раз, когда я куда‑нибудь уезжал – в Бозат, Хамамлы, Сарыкамыш или Карс, – мой брат Алихан, как назло, тоже находил повод отлучиться из дома. Поскольку дом наш располагался на окраине села, не было у нас и близких соседей. Я знал, что, когда мать остается одна, она начинает плакать. Разумеется, кое‑кто это случайно видел, и вскоре чуть ли не все село стало выражать свою жалость: «Мать Темирболата, бедняжка, плачет в одиночестве». Родственники и друзья стали все чаще говорить мне: «Мать твоя страдает в одиночестве. Это грех. Надо тебе жениться». Но как жениться, если я с трудом добывал кусок хлеба? Если бы обстоятельства позволяли мне завести семью, я сделал бы это еще на Кавказе. В то время в Селиме и Бозате было много незамужних девушек. Молодежь часто собиралась, чтобы развлечься и потанцевать наши национальные танцы. Поэтому я знал всех девушек. С некоторыми из них мы даже вместе приехали с Кавказа. Но повторю: из‑за нашего тогдашнего положения мне и в голову не приходило жениться. Тем не менее я исправно посещал все вечеринки. Нередко к жителям Селима приезжали погостить парни и девушки из Бозата и в честь них и их родственников устраивались собрания с танцами (хъазт)17. В таких случаях к нам в дом в полночь могла приехать делегация и чуть ли не силой забрать меня. Если вдруг Алихана не оказывалось дома, то, чтобы моя мать не оставалась одна, они сами приводили какую‑нибудь соседскую женщину или девочку и уводили меня. Словно без меня их веселье было бы не полным. Наконец, до меня стали доходить слухи, якобы чуть ли не большинство сельских девушек влюблены в меня. Если же серьезно, то дело обстояло так. Младший брат нашего Бекир-бея Кубатиева Эмирхан был сам влюблен в дочь Темир-бея Мамсурова и потому часто наведывался из Хамамлы в Селим и гостил у нас. Одновременно он общался в Селиме со своей родственницей, тоже молодой девушкой, и часто бывал в доме, где она жила. Как‑то, откровенничая, она в шутливой форме обмолвилась Эмирхану, что я ей нравлюсь. На следующий же день при встрече Эмирхан поведал мне об этом: – Послушай, хоть она и сказала это как бы в шутку, но я думаю, что дело гораздо серьезнее. Давай‑ка, посватайся к ней. Женишься и заодно мать свою избавишь от одиночества. Я лишь посмеялся. Эмирхан, однако, стал расхваливать девушку, говоря, какая она хорошая хозяйка и как облегчит положение моей матери. Я пропустил эти слова мимо ушей, но, когда мы добрались до нашего дома, он в моем присутствии рассказал обо всем и моей матери, все так же превознося достоинства девушки. Естественно, матери только этого и хотелось слышать. Словно забыв о нашем положении, она начала благодарить Эмирхана и умолять его устроить это дело, говоря, что никогда не забудет такого добра. Тот рьяно принялся за дело. Не получив моего разрешения, он по просьбе моей матери встретился с девушкой и уже серьезно поговорил с ней на эту тему. Ответ девушки был таков: «В последнее время ко мне сватались трое. Ни один из женихов мне не понравился, и я всем отказала. Но отец все же хочет выдать меня за одного из них. Меня принуждают к этому, потому что это состоятельный человек. Но мне не нужно его богатство. Я готова скорее голодать в доме Темирболата, и, если Темирболат вправду хочет жениться на мне, немедленно приступайте к действиям. Потому что отец мой человек своенравный и может в любой момент дать им согласие. Они постоянно присылают к нам своих людей». Когда Эмирхан сообщил мне об этом, я сказал: – Оставь ты это! Я вовсе не люблю ее и не мечтаю на ней жениться. Все это ты сам придумал. Кроме того, я не хочу ввязываться в такие спорные дела. А если бы положение позволяло мне жениться, то кругом полно девушек. Но Эмирхан на этом не успокоился и настроил на меня мою мать. Она начала то и дело повторять: – Я больше не в силах сидеть в одиночестве, как черт. Я покончу с собой. В один прекрасный день придешь домой и застанешь мой труп. В итоге мне пришлось уступить их давлению и неохотно выдавить из себя согласие. Эмирхан тут же побежал к отцу девушки и рассказал ему обо всем. Его ответ был краток. Он заявил, что, если бы мы обратились к нему хотя бы несколькими днями раньше, у него не было бы никаких возражений, однако вчера он дал согласие другим сватам и не может нарушить свое слово. Извинившись, он предложил нам поискать счастья в другом месте. Эмирхан был страшно расстроен. – Стоило ли все это затевать? – укоризненно сказал ему я. Однако сама девушка ничего не знала о происшедшем и, когда Эмирхан рассказал ей об ответе ее отца, решительно запротестовала: – Не бывать этому! Как мог мой отец дать кому‑то слово без моего согласия?! Не отступайте! Я ни за что не соглашусь с ними. Услышав это, я ничего не сказал. В тот день Эмирхану пришлось уехать домой. А спустя три дня представители жениха, среди которых были авторитетнейшие в прямом смысле люди края, вдруг приехали в село с намерением обручить девушку. Но она им решительно отказала, одновременно тайком через кого‑то передав мне, что продолжит свое сопротивление, если получит от меня твердое слово, что я женюсь на ней. Я ответил, что не собираюсь ни с кем затевать вражду, но, если сама девушка отвергнет сделанное ей предложение, а та сторона откажется от своих претензий, то позже, когда она будет свободна, я, коль скоро об этом уже зашла речь, официально попрошу ее руки у ее отца. Если он согласится, я женюсь на ней, а нет – так нет. Как мне передали, родители и сваты всю ночь уламывали девушку, но так ничего и не добились. Под утро же она попросила сказать отцу, что, если ее отдадут против ее воли, то утром она сбежит из дома к Темирболату. Мне стало любопытно, чем все закончилось в ту ночь. Встав утром очень рано, я прошелся по главной улице села, словно направляясь куда‑то по делу. Подходя к дому девушки, я увидел, как из него вышел ее пожилой дядя и, протирая глаза, направился к своему дому. Приблизившись, я как ни в чем не бывало обратился к нему: – Утро доброе! Откуда это вы в такую рань? Старик был не в курсе моих дел и ответил: – Да вот, дочка у моего брата просто божье наказание. Сватает ее хороший человек. Брат уже слово дал. Вчера приехали на обручение вместе с почетными людьми. А девчонка уперлась и не соглашается ни в какую. Просто убила нас. – А чем дело закончилось? – Так и не согласилась. В результате пришлось нам пока сказать нет. – Что ж, да сопутствует вам удача, – сказал я, и мы расстались. Однако та сторона продолжала всеми средствами добиваться руки девушки. Я же не делал ей предложения, ожидая развязки. В конце концов она потеряла надежду на меня и под давлением отца согласилась выйти замуж за того человека. На том эта история и завершилась. Приближалась весна, но поскольку в том году выпало много снега, он все не таял. Однажды вечером к нам из Хамамлы прибыл наш Эмирхан Кубатиев. Оказалось, что из Карса ему позвонил по телефону его брат Бекир и сообщил, что их мать тяжело больна. Едва узнав об этом, Эмирхан отправился в путь пешком, потому что никакого транспорта не было. Он собирался переночевать у нас, чтобы наутро продолжить путь. Разумеется, я вызвался идти вместе с ним. Рано утром мы двинулись также пешком в дорогу и к вечеру были на месте. Вошли в дом. Старушка была очень плоха, никого не узнавала и только бредила. Нас встретили жена Бекира, его сестра Эмине и двоюродная сестра18 Лежинка. Вскоре вернулся со службы и сам Бекир-бей. Через два дня больная скончалась. Согласно обычаю, мне следовало побыть там несколько дней. Выражать соболезнование к нам приходило очень много народа. Лишь к вечеру четвертого или пятого дня посторонние разошлись и мы остались в доме одни. К тому времени погода значительно улучшилась. Снег начал таять, местами даже появилась зеленая трава. Как‑то Бекир сказал мне: – Темирболат, давай немного прогуляемся на воздухе. Они жили в красивом высоком особняке с огромным садом, находившемся прямо на площади перед русской церковью Карса. Мимо церкви мы направились в сторону железнодорожного вокзала. По дороге Бекир, жестикулируя, рассказывал мне о войне с армянами, о том, как после мировой войны он создал партизанский отряд под названием национальной шуры19 из местных курдов и черкесов20, а также черкесов, перебравшихся сюда до войны с Кавказа, но не сумевших из‑за военных действий вернуться на родину. Этот отряд под командованием Бекира вел тяжелые, упорные бои с превосходящими силами противника, пока, наконец, не присоединился к прорвавшимся из Анатолии силам Дели Халид-паши, вместе с которыми они взяли Карс21. Мы вышли в открытое поле и пересекли железную дорогу, а Бекир все продолжал рассказывать. Вдруг передо мной открылась картина, буквально ошеломившая меня. В открытом поле лежали горы оставленного русскими металла – стальные и чугунные листы, детали машин, просто лом. Чего там только не было? Я перестал слышать слова Бекира. Заметив мое удивление, он спросил: – Что это с тобой? – Неужели русские бросили здесь столько своего имущества? – спросил я. – А что им оставалось делать? Коммунисты прикончили самого Николая. До этого ли металла им было? Бекир расхохотался и немного погодя добавил: – А ты разве не видел металл, что лежит в моем саду? – Видел, – ответил я. В саду Бекира действительно были сложены штабелями новенькие листы железа высочайшего качества длиной в десять и двадцать метров, шириной в десять, двенадцать и пятнадцать сантиметров и толщиной в полтора, два и два с половиной сантиметра. Их общий вес составлял бы порядка двухсот-трехсот тонн. – Только не подумай, что я их туда перетащил отсюда, – сказал Бекир. – До войны там был склад. Но поскольку я занял дом, находившееся там железо тоже стало нашим. Никто ничего не посмеет сказать. Я бы продал его, да никто не даст и гроша. Мы повернули назад. Теперь была моя очередь говорить, и я со смехом спросил Бекира: – Брат, а ты совершенно не думаешь о том, как я живу? – Как это? – удивился он. – Мое положение ты знаешь, не буду о нем рассказывать. Вот-вот наступит весна. Что я буду делать? Чем буду кормиться? Какое занятие найду себе в этой стране? Чтобы работать, я прежде всего должен выучить турецкий, но на это потребуется немало времени. Поскольку денег у меня нет, я могу заняться только землепашеством, но для этого необходимы скот, инвентарь, семена, которых у меня тоже нет. Как мне быть? Не мог бы ты указать мне какой‑нибудь путь? – Как же! Конечно! Я сам хотел с тобой поговорить об этом, но в суматохе этих дней пока не нашел времени. Он теперь заговорил так красиво, изъявил такую готовность помочь мне, что на этом фоне обещания брата моего зятя Гази-бея из Бозата просто блекли. Для начала он спросил меня: – А у тебя самого есть желание заниматься сельским хозяйством? А главное – уверенность в своих силах? – Я не думаю о трудностях работы, брат, и готов к самому тяжелому труду. Лишь бы это позволило мне избавить от голода и нищеты мать и брата. – Тогда ни о чем не беспокойся, – сказал Бекир. – Достаточно, чтобы ты смог приучить к работе нашего Эмирхана. Он лентяй и к тому же все время норовит соревноваться со мной. Если бы я пахал землю, он делал бы то же самое. Но так как я сейчас на государственной службе, он тоже мечтает стать чиновником и совсем забросил дела в селе. У нас там имеются две пары волов и несколько коров, но он ими не занимается, предпочитает сдавать их в наем, а сам шатается без гроша. Как он, интересно, думает жениться? Так вот, если сейчас вы с Эмирханом начнете вместе, как братья, трудиться, я вдобавок к тем волам, что находятся в деревне, куплю вам еще две пары, а также два плуга. Что касается семенной пшеницы и ячменя, то их я вам добуду в нужном количестве из государственных закромов. Ваша задача – посеять и в Селиме, и в Хамамлы столько хлеба, сколько сможете. Когда закончите сев, дадите немного отдыха волам, а затем запряжете в фургоны по две пары и до начала жатвы перевезете в Эрзурум весь тот металл, что лежит в нашем саду. Заработаете кучу денег. Я опять обрадовался. Снова передо мной забрезжила надежда на начало новой жизни и снова я мог привезти домой матери радостную весть. Вечером дома Бекир-бей повторил свое предложение уже в присутствии Эмирхана. Тот был воодушевлен возможностью работы вместе со мной. Через два дня мы с Эмирханом покинули Карс и к вечеру добрались до Селима. Моей матери новости рассказал Эмирхан, и она вновь начала молиться и выражать благодарность. На следующий день Эмирхан вернулся к себе в Хамамлы. Еще через несколько дней в Селиме растаял снег. Я отправился в Хамамлы, чтобы подготовить со своим компаньоном волов и плуги и приступить к работе. Эмирхана дома не оказалось. Соседи сказали, что он с утра отправился в Сарыкамыш и собирался вернуться вечером. За домом на склоне лежали и грелись на солнце быки. Я подошел к ним поближе. Они были настолько худы и ослаблены, что не в силах были даже подняться на ноги. Оказалось, что Эмирхан отдал быков в аренду какому‑то человеку, который всю зиму каждый день возил на санях из леса дрова в Сарыкамыш на продажу. Одна воловья упряжка дров стоила 75‑100 курушей22. Деньги они делили между собой пополам. Зато от волов к весне остались только кожа да кости. Мне стало понятно, что от этих волов нам проку не будет. Но меня интересовало мнение Эмирхана. К вечеру появился и он. Я объяснил ему цель моего визита. Собственно, он и сам догадался. Затем я сказал, что видел его волов и что они не смогут тащить плуг. Эмирхан был со мной согласен. – Я отдал их одному человеку, а он совсем не ухаживал за ними, только заставлял возить дрова, – попытался он оправдаться и затем продолжил: – Кстати, сегодня я ходил в Сарыкамыш, чтобы поговорить по телефону со старшим братом. Он говорит, что сейчас в государственных закромах нет семян, но скоро они поступят, и он сразу же сообщит нам об этом. С волами, которых для нас должен был приобрести Бекир, была такая же картина: он поручил это дело какому‑то человеку, который неизвестно когда и где должен был их раздобыть. Мне стало ясно, что все это – байки Ходжи Насреддина. Правда, думаю, они обманывали не только меня, но и самих себя. Я переночевал у Эмирхана и наутро отправился в Бозат, поскольку на Хамамлы надежды больше не было. В Бозате я зашел к Гази-бею и остался у него на ночь. Мы много беседовали, и я все ждал, что он сам заговорит о данном мне слове. Но он явно не собирался этого делать, и мне пришлось напомнить ему, как он зимой обещал мне помочь, и сказать, что я, собственно, ради этого сейчас и пришел к нему. – Ты прав, – смущенно ответил Гази-бей. – Но поверь, я тогда думал, что наши амбары заполнены. Поэтому и пообещал тебе. Вчера же заглянул в амбар и обнаружил, что ячменя осталось совсем мало. Сам не пойму, как это произошло. Видимо, нам и самим не хватит семян. Но что делать, дам вам два-три киле23. Ей-богу, я надеялся дать больше, но не получается. Мне очень неловко перед вами. – Ничего страшного, – сказал я ему. Гази-бей продолжил: – Что до волов, то вчера из Селима пришел мой племянник Хаджимирза Козырев24 и забрал их для пахоты. Как только он закончит, возьмешь их у него и за пару дней вспашешь свое поле. Делать было нечего. Еще три или четыре киле ячменя мне дали другие жители Бозата, и с этим я вернулся в Селим. Через несколько дней я вспахал на тех волах поле за нашим домом и стал ухаживать за посевами. Вскоре начали появляться и первые зеленые всходы. Как‑то, идя по главной улице села, я заметил перед одним из больших зданий какое‑то оживление. Я подошел ближе и заговорил с собравшимися там людьми. Разъяснить мне ситуацию вызвался Махмуд-эфенди, хорошо знавший русский язык образованный человек из карапапахских переселенцев. Он рассказал, что приехали трое бывших российских немцев и вместе с одним местным турком открывают здесь на паях завод25 по производству пакетированного сливочного масла и швейцарского сыра. – Капитал будет от турка, а знания и работа – от немцев, – пояснил Махмуд. На моих глазах рабочие установили в здании огромный чугунный котел. Крестьянам из окрестных сел предлагалось увеличивать поголовье коров и продавать заводу молоко, хотя сколько за него будут платить, никто не мог сказать. В хозяйствах местных черкесов и карапапахов и так было, как правило, по пять-десять коров. Но моя мать была слишком стара, чтобы доить корову, поэтому нам не было смысла ее заводить. Подумав про себя, что нам от этого завода нет никакого прока, я пошел дальше. Свободного времени у меня было предостаточно, и я почти каждый день, приодевшись, прогуливался до противоположного конца села. В селе было немало таких же праздно слоняющихся бездельников, как я, и мы обычно собирались посудачить у бакалейщика Хаджи-Деде. Должен сказать, что, выходя на улицу, я по старой привычке вышагивал с военной выправкой строевым шагом. В один из дней я точно так же прошелся до бакалейной лавки, но никого не застал там и решил дойти до дома Мамсуровых, чтобы поболтать там с Хаджимусой. Пройдя завод, я увидел скакавшего навстречу мне всадника на очень красивом чалом иноходце. Когда он приблизился, я разглядел его. Это был человек примерно моего возраста в кавказском костюме самой последней моды. Именно его одежда привлекла мое внимание. В наших селах все носили национальный костюм. Но на нем была черкеска настоящего кавказского покроя. И сам он выглядел, как истинный кавказец. Когда мы поравнялись, я заметил, что он посмотрел на меня с таким же изумлением, как и я на него. Проехав немного, он повернул голову и еще раз взглянул на меня. Придя к Мамсуровым, я рассказал им о встреченном всаднике-кавказце. Они сказали, что тоже видели его в окно и так же были поражены его видом. Побыв там некоторое время, я отправился назад. Подойдя к заводу, я увидел на его балконе Махмуд-эфенди, рядом с которым сидел тот самый молодой кавказец. Позднее Махмуд-эфенди рассказал мне, что юноша, едва подъехав к заводу, сразу же спросил его, указывая на меня: – Кто этот прохожий? – Один из недавно прибывших черкесских переселенцев, – ответил ему Махмуд. – Мне кажется, он отличается от остальных. Если вы знаете его, то, пожалуйста, познакомьте меня с ним, – попросил юноша, на что Махмуд, естественно, согласился. Тогда я еще не знал, что именно этому молодому человеку предстояло вскоре способствовать тому, чтобы я смог приобрести ремесло и начать самостоятельно зарабатывать свой хлеб на турецкой земле. Так вот, проходя мимо балкона, на котором они сидели, я, как всегда, приветствовал Махмуд-эфенди. Он тоже поздоровался со мной и добавил: – Полад-бей26, не могли бы вы ненадолго подойти к нам? – Разумеется, – ответил я. Когда я подошел к ним, оба встали на ноги, и Махмуд-эфенди, поочередно указав рукой на каждого из нас, сказал: – Полад-бей и Вейис-бей, с вашего позволения я знакомлю вас друг с другом. Мы пожали друг другу руки, после чего они предложили мне сесть. Я устроился рядом с ними. Должно быть, Махмуд уже сказал Вейис-бею, что я не владею турецким, и после краткого обмена приветствиями тот обратился ко мне на прекрасном русском языке: – Простите, сударь, откуда вы родом? – С Северного Кавказа, из Владикавказа, – ответил я. – По всей видимости, вы не из тех черкесов, которые во время войны перебрались туда, а теперь вернулись обратно. – Нет, я лишь приехал вместе с ними как беженец. – А как ваша фамилия? – Я из дигорских баделиатов, Кубатиев, – сказал я. При этих моих словах Вейис подскочил на ноги и обратился к Махмуду: – Вот видишь? Я не ошибся в моем предположении! Пожав мою руку, он продолжил: – Можете не рассказывать дальше о себе. Я теперь понимаю, кто вы, и мне известно, что произошло с вашей семьей. Пусть ничего подобного в вашей жизни больше не повториться. Мы тоже беженцы. Только мы прибыли из Тифлиса и, поскольку находились ближе к границе, успели, в отличие от вас, перевезти сюда свое имущество, хотя это и было нелегко. Слава Богу, наша семья сейчас неплохо устроена под Ардаханом. Там у нас имеется такой же сыроваренный заводик, как этот. У меня есть братья, и мы трудимся вместе. Рады, что спаслись из того ада. Эти немцы – наши специалисты и одновременно компаньоны. Сюда я приехал, чтобы встретиться с ними. Хотя он был карапапахом, турком, его русский язык был безукоризненным. – Вы жили в городе? – спросил я его. – Нет, в нашем селе. Но я окончил лицей в Тифлисе. Действительно, то, что это был образованный и культурный человек, было видно по всем его манерам. – Как же вам удалось выбраться живым оттуда? – поинтересовался он. – Не спрашивайте, это длинная история, – ответил я, но все же рассказал ему кое‑что о событиях своей полной превратностей жизни последних лет. – Очень вам сочувствую, – сказал Вейис-бей. – В Грузии князей точно так же уничтожили. Мы слышали о том, что такая же участь постигла и знатные семьи Северного Кавказа, и очень переживали за них. Но что дальше? Как вам здесь нравится? Вы смогли обустроиться? – Увы, все хуже некуда, – ответил я ему и подробно описал наше положение: – У меня нет ни имущества, ни денег. Благодаря помощи некоторых людей я засеял ячменем небольшое поле и сейчас жду урожая. Другой работы у меня нет. К тому же я не знаю ни языка, ни страны. – Жаль, очень обидно. Владеете ли вы каким‑либо ремеслом или специальностью? – Нет. – А вы могли бы перебраться в Ардахан? Если вы приедете, я найду вам какую‑нибудь работу на моем заводе, так, чтобы вам хватало на жизнь. – Как я поеду? – ответил я. – У меня мать и младший брат. Здесь мы получили дом, землю. Там мне все это больше не дадут. – Верно, – сказал Вейис и, подумав с секунду, сказал: – Махмуд-эфенди, позовите, пожалуйста, сюда Ивана. Иваном звали немца, главного специалиста предприятия. Их было трое – Иван, Эммануил и Виктор. Поскольку они были из русских подданных, то хорошо говорили и по‑немецки, и по‑русски. Вскоре подошел Иван. Вейис-бей представил меня ему и сказал по‑русски: – Уважаемый мой Иван. Этот господин не из тех черкесских переселенцев, которых ты здесь видишь. Те с началом войны добровольно оставили свои села вокруг Сарыкамыша и со всем своим добром и имуществом перебрались на Кавказ. До последнего времени они там жили, работали и приумножали свое состояние, а сейчас вполне зажиточными людьми вернулись на свою родину. Этот же господин из ограбленной и погубленной большевиками старинной семьи. Чтобы спасти свою жизнь, он был вынужден примкнуть к группе переселенцев и бежать сюда. И теперь находится в бедственном положении, без работы и без денег. Не могли бы мы найти ему на заводе какую‑нибудь работу, которая позволила бы ему прокормить себя? – Я знаю его. Видел, как он прогуливается здесь, и тоже заметил, что он отличается от остальных, – сказал Иван и спросил меня: – Ты знаешь какое‑нибудь ремесло? – Нет, – ответил я. – Тогда даже не знаю, какую работу мы могли бы тебе предложить. Если что‑нибудь найдется, то с радостью дадим. Я поспешил поблагодарить его и, смеясь, сказал: – Ей-богу, я и сам знал, что здесь не будет работы по мне, и вовсе не думал вас тревожить. Но Вейис-бей решил спросить вас и пригласил сюда. Я благодарен вам обоим за ваше желание помочь мне. Не расстраивайтесь из‑за меня. Такое сейчас время. Множество подобных нам семей по всей России претерпели неимоверные страдания. Вы сами знаете, сколько русских дворян, прославленных генералов и героев и их семей голодными и бездомными побирались и умирали в последние годы на улицах Стамбула. Я же все эти бедствия перенес в своем родном краю, скитаясь по горам и лесам. Но не умер. Сейчас же я свободен и могу по ночам спать без страха. Приближается лето, а я привычен питаться дикими растениями и травами. Думаю, милостивый Аллах и на этот раз укажет мне путь, чтобы не пропасть. Они внимательно слушали меня, и, хотя я все время улыбался, было заметно, что оба жалели меня. Кода я закончил, Иван сказал: – Послушай, парень! Под ремеслом я вовсе не имел в виду что‑то особенное. К примеру, если бы ты умел немного столярничать, мы бы поручили тебе изготавливать подставки специальной формы, которые подкладываются под сыры. Мы заказывали их в селе, но там никто не справился. – Но я не знаю даже названий столярных инструментов, не говоря уже о том, как ими пользоваться, – растерянно ответил я. – А ты раздобудь где‑нибудь эти инструменты. Пользоваться же ими научу тебя я. Это очень просто. Вейис-бей поддержал Ивана: – Действительно, постарайтесь достать инструменты, и Иван научит вас ремеслу. Это будет для вас подспорьем на первое время. – Не знаю, право. В Бозате живет мой зять. Кажется, он умеет плотничать. Если у него есть инструменты, возьму у него. Только скажите мне их названия, а я запишу. – Их всего четыре или пять. Я буду говорить по‑русски, а ты пиши, – сказал Иван. Я достал из кармана записную книжку и под диктовку Ивана аккуратно написал: «Фуганок, рубанок, пила, топор, долото»27. – Завтра же схожу в Бозат и постараюсь найти их там, – сказал я. Уже вечерело. Вейис-бею утром надо было возвращаться в Ардахан. Мы попрощались, довольные нашим знакомством. На следующий день я отправился в Бозат. Немного побеседовав с зятем, я вытащил из кармана свою книжку и спросил его: – У вас имеются эти инструменты? – Да. А зачем они тебе? – Собираюсь стать столяром. – Ого! – воскликнул Хаджимуса и расхохотался. Естественно, я тоже не удержался от смеха и рассказал ему о вчерашнем случае. – Получится, так получится. А нет – верну ваши инструменты в целости и сохранности, – добавил я. – Мне не жалко. Надеюсь, справишься с Божьей помощью, – сказал он. На следующее утро, забрав инструменты, я вернулся в Селим и отправился прямиком на завод. Увидев инструменты, Иван похвалил меня и повел в какое‑то складское помещение за заводом, где с одной стороны был оборудован самодельный верстак, а с другой сложены штабелями доски. Быстрым движением положив одну доску на верстак, он сказал: – Внимательно смотри, что я делаю. Потом повторишь сам. На моих глазах он за считанные минуты соорудил из доски великолепную подставку для швейцарского сыра. – А теперь давай ты. Поглядим, что получится. Я засмеялся. – Не бойся, справишься, – сказал он и вернулся к своей работе. Я взял одну доску из штабеля и, стараясь повторять только что увиденные действия Ивана, распилил ее на несколько частей длиной в метр каждая. Выровняв края частей фуганком, я закрепил один из кусков гвоздями на верстаке и приложил к нему второй кусок, прибив гвоздями один его конец к краю первой доски. Однако противоположные края досок не сошлись друг с другом. Я отпорол эту доску и стал прикладывать вместо нее другие, но от этого ничего не менялось – между двумя досками сохранялся зазор. Я вновь и вновь выравнивал края досок фуганком, и с каждым разом они сходились все ближе и ближе, но полного их соединения добиться никак не удавалось. По прошествии довольно продолжительного времени пришел Иван и, увидев мои мучения, сказал со смехом: – Если твой фуганок будет ходить по дереву на своем собственном весу, то в начале доски его нос будет задираться, а в конце опускаться вниз. В результате ты будешь слишком сильно обстругивать края дощечек, и они у тебя никогда не сойдутся. Он стал терпеливо объяснять и показывать мне, как следует пользоваться инструментами. Наконец, он произнес: – Ты порядком устал. Пойдем обедать. Заодно и отдохнешь. После обеда я вернулся к верстаку. Мои доски по‑прежнему были далеки от тех, что делал Иван, но по сравнению с утренними стали ровнее. Иван продолжал наблюдать за мной и время от времени давал советы. На следующий день я отправился на завод рано утром и принялся за работу. Немного погодя подошел и Иван. – Почему ты не пришел завтракать? – спросил он. – Не увидев тебя, я подумал, уж не бросил ли ты эту работу. – Если и дальше так пойдет, то, наверное, и в самом деле брошу: только извожу ваши доски и ничего при этом не произвожу. Иван рассмеялся: – Чтобы стать столяром, надо настрогать много стружек. Не переживай! Лес близко, и пять или десять испорченных досок нас не разорят. А как тебе еще набираться опыта? Сразу мастерами не становятся. Кто не ошибается, тот и не учится. Смотри, не вздумай бросать это дело. А я буду помогать. Иван вытащил из штабеля очередную доску, положил ее на верстак и сказал: – Ну‑ка, распили! Я начал пилить, но срез получался неровный. – Не дави на пилу вниз, только толкай ее вперед, а затем тяни назад. Совет возымел действие, и я стал пилить ровнее. Весь тот день Иван занимался только мной. К вечеру я наконец изготовил кривую подставку для сыра. – Неплохо. Вторая будет лучше, – подбодрил Иван. И действительно, каждая моя следующая подставка выходила лучше предыдущей. В конце третьего дня Иван сказал: – Отлично! Я же говорил тебе! У тебя получилось! – Поясок кривоватый, – заметил я. – Ничего, и это исправится. Никто еще не становился мастером за три дня. Немножко потерпи. На данный момент ты заработал 30 курушей. Начиная с этой последней подставки и за каждую сделанную тобой следующую ты будешь получать по 30 курушей. Делай их столько, сколько сможешь. Кроме того, ты будешь здесь завтракать, обедать и ужинать вместе с нами. Согласен? – Если вы согласны, то я давно согласен, – не скрывая радости, ответил я. Иван сделал мне еще одно предложение: – Зарплату можешь получать как деньгами, так и, если пожелаешь, продуктами – маслом, сыром и мукой. Так тебе будет даже выгоднее. Это меня полностью устраивало. Ведь цель моя тогда состояла не в том, чтобы разбогатеть, а в том, чтобы обеспечить себя хлебом насущным. Домой в тот день я возвращался на седьмом небе от счастья. С каждым днем работа удавалась мне все лучше и лучше. Первоначально я изготавливал в день по две подставки и получал за них 60 курушей. Но уже через несколько дней я начал делать по три, к тому же лучшего качества. Увидев это, Иван сказал: – Отныне будем платить тебе по 35 курушей за штуку. Когда число производимых мной в день изделий дошло до четырех, плата поднялась до 40 курушей. Наконец, я довел свою дневную норму до семи и стал получать по 45 курушей за каждую. – Теперь ты стал мастером, – сказал мне в тот день Иван. Таким образом, мой дневной заработок составлял 315 курушей, и я вскоре превратился в одного из самых обеспеченных жителей села. В доме у нас теперь всегда было вдоволь хлеба, масла, сыра, сахара, меда, чая и других важнейших продуктов. Я мог не задумываясь пригласить к себе гостей и угостить их. С немцами же мы стали дружны, как братья. Я с удовольствием работал вместе с ними. Наступило время сенокоса. Я на несколько дней оставил работу, и вместе с Алиханом мы скосили траву на нашем лугу. Затем, попросив у соседей арбу и быков, мы отвезли сено на продажу. После этого я опять вернулся на завод. Теперь я считался столяром. У меня был друг Исмаил Бзаров28. Он был и столяром, и кузнецом. Вместе с одним карапапахом, черкесом по имени Бита и еще одним человеком, имя которого я забыл, они вчетвером открыли мастерскую по ремонту тележных колес. От крестьян со всей округи у них не было отбоя. Заказов было так много, что они перестали с ними справляться. Ремонтировать металлические детали они как‑то успевали, поскольку этим занимались три человека. А вот работы по дереву мог выполнять один Исмаил и, конечно, не управлялся с ними. Увидев, что я сносно освоил столярное мастерство, они начали ходить за мной и просить оставить мою работу и присоединиться к ним в качестве компаньона, утверждая, что с ними я буду зарабатывать больше, чем на заводе. Но я не соглашался, говоря, что не могу предать тех, кто научил меня этому ремеслу. – Да брось ты этих гяуров! С нами тебе будет гораздо лучше. Думай о своей выгоде, – настаивали они. Я на это отвечал: – Важно не то, гяуры они или нет, а то, какие они люди. Пока я здесь голодал, ни один из наших земляков-мусульман не пришел и не поинтересовался, как я живу, что ем и каково мое положение. Эти же гяуры проявили по отношению ко мне подлинно человеческое сострадание и оказали огромную поддержку. Поэтому я буду работать с ними. Между тем наступила осень. Коровы давали все меньше и меньше молока, и наш завод приостановил производство. Разумеется, и у меня там больше не было дела, и я поневоле прекратил работать. Узнав об этом, мои приятели-колесники тут же явились к нам в дом и потребовали, чтобы я присоединился к ним. – Я не умею делать колеса. Все мое столярное искусство сводится к изготовлению подставок для сыра, – возразил я. Но товарищи успокоили меня: – Та работа, которую тебе придется у нас выполнять, легче изготовления подставок. Мы не делаем новых колес, потому что в здешних краях не сыскать твердых пород дерева. Мы лишь ремонтируем сломанные колеса, причем материал для этого добывают сами заказчики. Обычно нам приносят какое‑нибудь старое тележное колесо. Мы снимаем с него обод, вытаскиваем спицы и вставляем их в то колесо, которое надо починить. Точно так же и железные части – то, что слишком велико, мы обрезаем, а к тому, что маловато, прибавляем кусок нужной длины. Только и всего. – Ладно, попробую, – сказал я. – Если получится, хорошо. А если нет, то оставлю. На следующий день я пришел в их мастерскую. Мне указали на большую повозку, на переднем колесе которой было сломано несколько спиц. Я вытащил эти сломанные спицы. Затем извлек целые спицы из какого‑то сломанного колеса, укоротил их по длине спиц первого колеса и закрепил их в нем. Колесо было готово, а я мог отныне называться колесником. Работа пошла. Я старался, и с каждым днем мое мастерство совершенствовалось, а уверенность в своих силах росла. Вскоре я стал знаменит и, конечно, испытывал гордость от этого. Зарабатывали мы и в самом деле неплохо. К нам приходили люди из самых отдаленных селений. Однако когда наступила зима, телеги и повозки уступили место саням. Это означало и конец нашего колесного дела. Я вновь стал думать о том, чем заняться дальше. Перевод с турецкого и примечания Г. В. Чочиева _ _ _ _ _ _ 1. Кызылчакчак (ныне Акъяка) – железнодорожная станция на турецкой стороне бывшей советско-турецкой границы.
|