Важными маркерами любой поли­тической культуры являются факторы и механизмы становления авторитета лидера, власти, обусловленности этого процесса рядом специфических усло­вий. В потестарном, раннеклассовом, в феодальном и т.п. обществах становле­ние структуры управления сопровождалось пропагандой власти, созданием ее привлекательного образа. Констру­ирование имиджа власти включает в себя создание мифологемы по заказу самих носителей власти [1, 423].

В этом отношении интересна хро­ника «Памятник эриставов» (далее ПЭ), созданная по заказу самих ксан­ских эриставов в промежутке между 1405 / 6‑1410 гг. в Ларгвисском мона­стыре Григолом Бандас-дзе [2, 106; 3, 11‑13].

После образования средневековых государств поддержка (или повыше­ние) авторитета власти осуществля­лась целым набором действий. В уже сложившихся королевствах Западной Европы на первый план выдвигался образ конкретного монарха как во­площение «идеала правителя и в то же время исключительной личности бла­годаря своим индивидуальным каче­ствам». Во Франции второй половины XVIв. важным маркером высшей влас­ти являлся двор. С одной стороны, он повышал статус монарха, способствуя росту имиджа власти. С другой – по­зволял контролировать оппозицию, а при Франциске I (1515‑1547 гг.) «стал подлинным центром притяжения всех культурных и художественных сил Франции». Благодаря этому обстоя­тельству двор приобрел «блестящий антураж, подчеркивающий исключи­тельность и могущество королевской власти». Медиевисты заслугой Франциска I считают активное использование им культуры как опоры власти. В пери­од правления Франциска I«прославле­ние короля велось многочисленными поэтами и художниками…» [1, 427].

Образ идеального короля и его функций связан, очевидно, с позднепо­тестарной традицией. Во-первых, «ко­роль должен владеть искусством войны (курсив мой. – Ф. Г.), охранять города, руководить и готовить план военных действий». Во-вторых – «он мудрый су­дья» [1, 438].

Аналогичные процессы имели ме­сто и на Кавказе. Защита населения от внешних угроз, организация походов (или набегов) с целью угона скота, за­хвата пленных для получения за них выкупа либо для продажи в качестве рабов – являлись основными функция­ми и в то же время важной чертой обра­за жизни военной знати. У средневеко­вых черкесов по меньшей мере «шесть месяцев в году рыцарское сословие во главе с князем или дворянином первой степени устраивало стан в лесу или в горах, совершая набеги». Как неодно­кратно отмечено в литературе, верхов­ное военное руководство у западных адыгов осуществлял князь. В горских феодальных обществах формально все князья были равны. Но их обществен­ный статус различался в зависимости от размеров имущества и степени лич­ного авторитета, прежде всего и глав­ным образом – как смелого и удачли­вого в военных акциях вождя. Причем захват добычи служил не столько для обогащения князей, сколько для роста их авторитета, содействуя «укреплению власти над народом». Таковой, в крат­ком изложении, «была модель идеаль­ного образа жизни мужчины-рыцаря» [4, 20].

В одном из прошений крестьян се­лений Коркак, Задиан и Марага Кай­таго-Табасаранского округа говорится: «Раньше мы платили беку за его службу обществу, за управление (курсив мой. – Ф. Г.)» [5, 138].

Абхазо-адыгские этносоциальные организмы в античный и средневеко­вый периоды существовали в условиях войн и набегов. В такой ситуации фор­мирование властных структур опреде­ляли личные качества и авторитет во­енных лидеров, вождей, а имидж влас­ти формировался за счет факторов, связанных с военными функциями. Тут не было мелочей. Поэтому к числу важных характеристик представителей новой власти относилось и такое, каза­лось бы, далекое от войны качество, как ораторское искусство [4, 15].

Утверждение новой власти сопровожда­лось становлением взаимоотношений лидеров с реальной (официальной) властью, форм поддержания авторите­та лидера, представлений об идеальной власти и ее атрибутики, степени рели­гиозной приверженности лидера и т.д.

В различных обществах получил распространение образ физически со­вершенного лидера. Вспомним в этой связи поступок Хозроя, изуродовавше­го внешний вид своего сына – Анасоза­да. Последний предпринял неудачную попытку «государственного переворо­та». Прокопий писал по этому поводу: «Отец изуродовал глаза своего сына; он не отнял у него зрения, но снизу и сверху ужасным образом вывернул ему веки. Закрыв глаза сыну и проведя по наружной стороне их раскаленной иглою, он таким образом изувечил всю красоту век. Хозрой сделал это единст­венно с той целью, чтобы у сына пропа­ла всякая надежда на царскую власть: человеку, имеющему какое‑либо урод­ство, закон персов не позволяет делать­ся царем» [6, 405].

Роль пиров. Торжественная сов­местная трапеза – пир – на протяжении едва ли не всей истории человечества была праздником со многими функци­ями. Под влиянием разных факторов совместное потребление пищи еще в древних обществах приобрело характер объединяющего акта: «совместное пре­ломление хлеба насущного» восприни­малось как «приобщение сотрапезников к некоему единому социуму, ‘братству’» [7, 242]. В скандинавских сагах, наряду с разного рода событиями внутри родов и между ними, побоищами между господами, включая королевскую семью, походами викингов, «пиры занимают… одно из наиболее значительных мест. Не случайно скандинавы-язычники представляли себе загробный мир для доблестного воина как непрерывную череду битв и пиршеств» [7, 243].

В доклассовых обществах пиры сопровождались ритуалами, превра­щавшими застолье в торжественное, важное общественное мероприятие. Вспомним, например, ежегодные пиры во всех округах скифов, на которых, помимо прочего, награждали отли­чившихся в битвах воинов. И в более поздних обществах застолье венчало какое‑либо успешно проведенное дело. Съезд князей как политический инсти­тут Древней Руси завершался, как пра­вило, обильным пиршеством. Совмест­ная трапеза сопровождалась взаимны­ми подарками. Обычно дарили меха, драгоценные ткани, лошадей, дорогие воинские аксессуары, редкие предметы и т.д. [8, 276‑277].

Значимость совместных трапез на­шла отражение в устной традиции гор­ских народов, например, в эпосе осе­тин. Для виднейших нартов устраивать щедрые и обильные пирушки было делом чести. Как правило, такие засто­лья устраивали военные предводители Урызмаг, Сослан и Батрадз. Нарты и по прошествии нескольких лет благодари­ли Сослана за «большой пир». В голод­ный год Урызмаг с помощью запасов свей жены, Шатаны, пять дней угощал нартов [9, 171‑173]. По одному из ва­риантов цикла, Урызмаг усомнился в целесообразности организации боль­шого застолья для всех нартов. Чрезвы­чайно интересен ответ Шатаны: «С од­ной стороны хочет создать себе имя, а с другой – боится расходов; этого де­лать нельзя: должен или вертел сгореть, или шашлык» [10, 4].

В ответе Шатаны выражена соци­альная роль престижной экономики. Выбор лидера в ранних структурах типа общины зависел от личных ка­честв, компетенции, связанных с ними престижа и авторитета, размера под­держивавшей его группы. Поэтому вербовка многочисленных сторонни­ков путем престижных раздач была од­ним из главных путей к лидерству [11, 68‑69; 12, 398‑399].

Интересно описание совместной трапезы при «дворе» великого хана монголов. «Ради важности» он держал «около себя охрану из двенадцати ты­сяч всадников; зовут этих всадников quesitam, что по‑французски означает «всадник, верный государю». Всадники составляли четыре отряда по три ты­сячи воинов в каждом. В течение трех дней «каждые три тысячи всадников живут во дворце великого хана; там они едят и пьют; а через трое суток они уходят; приходят другие и сторожат три дня и три ночи; и так меняются… во весь год» [13, 392].

На пиру у великого хана решались различные вопросы: «тут и такие, у кого есть владения, да хотят побольше; приходят они в те дни, когда у велико­го хана большой выход и пир (курсив мой. – Ф. Г.)». Пышное застолье («боль­шой пир») «хан задает в день своего ро­жденья». По этому случаю «двенадцать тысяч князей и рыцарей» надевают дра­гоценные одежды – «одежду эту дарит им великий хан». Хан, в свою очередь, получал в этот день «великие дары», ко­торые каждый приносил «что ему сле­дует, по установленному». И здесь на пиру решались некоторые вопросы: «С большими приносами приходят сюда и те, кому желательно, чтобы великий хан дал им земли в управление. А вели­кий хан выбрал двенадцать князей; они раздают земли по заслугам». Особая торжественная трапеза с многочислен­ными взаимными дарами проводилась на Новый год («год у них начинается в феврале») [13, 393‑395].

Массовый праздник Алавердоба [14, 130], на который собирался народ едва ли не со всего Кавказа, отмечался в Восточной Грузии. Ежегодно 14 сен­тября у стен Алавердинского храма в Кахетии собирались грузины, армяне, азербайджанцы, дагестанцы, чеченцы, осетины и др. «Здесь устраивали тра­диционные игры, джигитовку». Завер­шался праздник совместной трапезой. По описанию А. Зиссермана, «празд­ничная толпа…, пирующая под чистым сводом южного неба… Пьют, поют, пляшут, стреляют, потешаются разны­ми фокусниками, борцами… и все это целые сутки без перерыва» [15, 23‑24].

Роль бардов. Роль поэтов-певцов в средневековых обществах Северно­го Кавказа остается слабо изученной. Между тем она была довольно значи­мой. В утверждении престижа «управ­ленцев» и поддержании авторитета власти роль бардов была заметной. Одним из самых действенных меха­низмов повышения авторитета воен­ного лидерства, а в раннефеодальном обществе – подтверждением высокого социального статуса феодала, – «была деятельность дружинного певца». Это в полной мере относится и к социумам Северного Кавказа [4, 23]. Так, в соци­альной структуре Кабарды бытовал институт придворных бардов – дже­гуако. Строго говоря, термин джегуако обозначал разнообразные функции его носителя: от шута до поэта. Для нас ва­жен портрет придворного барда; ему предшествовал «дружинный поэт». В позднепотестарный период он вместе с дружинниками сопровождал князя в походах, по сути, находился на его содержании. Своими произведения­ми барды прославляли деяния князей, удачливых воинов-всадников.

П.‑С. Паллас в структуре кабардин­ских сословий обратил внимание на бардов, обозначенных местным терми­ном «кикоакао» (джегуако), «которые в высоком уважении у всех партий, даже у разбойников; инструмент, под звуки которого они поют свои песни, – ги­тара с двумя или тремя струнами; им стоит только показать ее, чтобы иметь беспрепятственный проход повсюду; песни без рифм, и обыкновенный пред­мет их – старинные сказания и истори­ческие воспоминания» [16, 362‑363].

«В прежние времена, – отмечал Хан-Гирей, – было в Черкесии особое со­словие, так называемые декоако (дже­гуако. – Ф. Г.), которые исключительно занимались стихотворством, воспева­ли кровавые события, народные и слав­ные деяния отличившихся воинов, со­ставляли жизнеописания знаменитых мужей… таким образом эти певцы по­двиги предков передавали потомкам… Каждый князь, пользовавшийся уваже­нием своих подвластных, имел при себе таких певцов, содержал их в доволь­стве и обогащал дарами» [17, 111; 18, 147‑148].

По наблюдению Н. Ф. Дубровина, «черкес знал, что прославленный поэ­том-импровизатором он не умрет в по­томстве, что слава его имени и дел пе­реживет и самый гробовой гранит. Его гробница, говорит народная песня, раз­рушится, а песня до разрушения мира не исчезнет» [19, 18]. «В прежнее время у них (черкесов. – Ф. Г.) были поэты, ге­коко (джегуако. – Ф. Г.) – слагатели на­родных песен». Они «были чтимы кня­зьями и дворянством… ходили в бой впереди войск. Князья любили иметь при себе певцов и гордились ими» [20, 119‑120].

По свидетельству очевидцев, при­сутствие какого‑либо «барда во время битвы – лучшее побуждение для моло­дых людей показать свою храбрость». Это ценное свидетельство оставил Т. Лапинский, который «весною 1857 г.» лично видел, как во время боя некий «бард влез на дерево, откуда он далеко раздающимся голосом воспевал хра­брых и называл по имени боязливых». Последнее обстоятельство было очень важным: проявить трусость значило «погибнуть» в глазах своих земляков; «ни одна девушка не захочет быть его женой, ни один друг не подаст ему руки, он становится посмешищем в стране». Поэтому даже само присутствие поэта на поле битвы – «лучшее побуждение для молодых людей показать свою хра­брость» [20, 121].

Джегуако, по словам Ш.‑Б. Ногмо­ва, сочинял «стихи или речи для воодушевления воинов перед сражением. Становясь перед войском, они пели или читали свои стихи, в которых упомина­ли о неустрашимости предков и при­водили для примера их доблестные по­двиги» [21, 84].

Насколько известно, рассматрива­емой теме посвящена лишь одна спе­циальная статья З. М. Налоева «О при­дворном джегуако» [20]. Поэтому крат­ко остановимся на ее узловых сюжетах.

«Придворному джегуако историче­ски предшествует дружинный». Воз­главлявший дружину князь нуждался в таком джегуако, который бы являлся не столько скоморохом, развлекавшим гостей князя, сколько поэтом, вдохнов­лявшим воинов перед боем, а после боя – воспевавшим подвиги князя и дру­жины. В переходный период от т.н. «ге­роической эпохи» к феодальной джегу­ако, возможно, сочетал в себе поэта и мага, способного разгадать сны и зна­мения, обеспечить победу в столкно­вениях с врагами. В этом смысле такой человек для князя значил больше, чем воин-дружинник.

Трансформацию дружинного дже­гуако в придворного З. М. Налоев свя­зал «с наступлением феодальной раз­дробленности и обострением княже­ских междоусобий…» Джегуако, про­должает автор, не только сохранил свои функции предшествовавшего периода, но и увеличил их за счет расширения политической тематики его творчества. Кровопролитные войны между князья­ми, в которые были втянуты их союз­ники из горских народов, из Крыма, России и т.д., становятся содержанием его песен. В этой связи преобразуется их поэтика и жанровая система: «вме­сто эпической поэмы на первый план выходит разножанровая историко-ге­роическая песня» [20, 124‑125].

Формирование института «придвор­ного джегуако» относится к периоду генезиса феодализма. Институт дру­жинного барда у адыгов сложился «зна­чительно раньше. Назвать сколько‑ни­будь точную дату, – пишет З. М. Нало­ев, – здесь невозможно, но есть основа­ние предположить, что это произошло не позднее IV в. н.э. (курсив мой. – Ф. Г.), к которому историки относят зарожде­ние феодальных отношений на Северо-Западном Кавказе» [20, 123].

Мы уже имели возможность выска­зать свое мнение о времени становле­ния раннефеодальных отношений у ка­бардинцев, западных адыгов и в целом у народов Северного Кавказа. Речь мо­жет идти о рубеже I‑II тысячелетий, но никак не о IV в. [22, 110‑153, 187‑231]. Поэтому гипотеза З. М. Налоева о вре­мени сложения института дружинного барда у кабардинцев нуждается в пере­смотре. Вместе с тем отметим заслужи­вающий внимания анализ положения джегуако «в социальной системе фео­дализма» в Кабарде. Данный институт «играл важную роль в сфере идеологи­ческой жизни общества. Он оказывал громадное влияние на общественное мнение… его уважали и боялись васса­лы и даже сами сеньоры» [20, 141].

По наблюдениям очевидцев, «как прежде, так и теперь» (во второй половине XIXв.), само появление на ка­ком‑либо празднике поэта-импровиза­тора «составляло истинное удовольст­вие народа» [19, 127].

Как уже было отмечено, слагаемые джегуако песни относились к разным жанрам. Одну из первых классифика­ций черкесских песен предложил Хан-Гирей. На первое место он ставил жиз­неописательные. «В древние времена по смерти славного воина его наследники, родственники или друзья, желая уве­ковечить память покойника, поручали певцам изложить деяния его в песне». Во вторую группу, согласно Хан-Гирею, входили песни, сложенные после «каж­дого знаменитого сражения». В них излагались «подвиги участвовавших в этом сражении воинов». Из других пе­сен списка Хан-Гирея выделим «песни наезднические», вызывавшие у всад­ников «желание испытать опасности и прославиться. Они почти все также жизнеописательные песнопения об от­личившихся наездничеством воинах, но принято в обычае их петь преиму­щественно тогда, когда отправляются в наезды. Форма этих песен имеет неко­торые особенности» [18, 148‑150].

Более дробная классификация при­ведена Н. Ф. Дубровиным [19, 122‑124, 127, 129‑130].

Функции джегуако сопоставимы с функциями скандинавских скальдов, украинских кобзарей и др. Так, в сред­невековой Скандинавии на пирах важ­ное место «отводилось поэтам – скаль­дам, которые подчас служили в дружи­нах королей. Нередко конунги сажали их за стол рядом с собой: ‘Поэзия – бра­га пира’ – считали тогда люди… В своих висах поэты славили королей, помина­ли усопших героев» [7, 246].

На примере джегуако видно, сколь важную роль играли барды в утвержде­нии имиджа власти.

1. Эльфонд И. Я. Методы конструирования имиджа власти во Франции второй половины XVIв. // Власть, общество, индивид в средневековой Европе. М.: На­ука, 2008. С. 423‑449.

2. Какабадзе С. С. Хроника ксанских эриставов начала XVв. // Письменные па­мятники Востока. 1968. М., 1970. С. 103‑126.

3. Памятник эриставов / Пер., исслед. и примеч. С. С. Какабадзе. Тбилиси: Мец­ниереба, 1979. – 54 с.

4. Панеш Э. Х. Традиции в политической культуре народов Северо-Западного Кавказа // Этнические аспекты власти. СПб.: Языковой спектр, 1995. С. 13‑35.

5. Далгат Э. М. Социально-психологические аспекты антифеодальной борьбы в дореволюционном Дагестане. Махачкала, 1983. С. 135‑147.

6. Прокопий из Кесарии. Война с готами / Пер. С. П. Кондратьева. Вступ. статья З. В. Удальцовой. М.: Изд-во АН СССР, 1950. 515 с.

7. Сванидзе А. А. Королевский пир в средневековой Скандинавии. От саг до «Хроники Эрика» // Власть, общество, индивид в средневековой Европе. М.: Наука, 2008. С. 242‑257.

8. Щавелев А. С. Съезд князей как политический институт // ДГВЕ. 2004 год. М.: Вост. лит. 2006. С. 268‑278.

9. Шифнер А. Осетинские тексты. СПб., 1868. 104 с.

10. Памятники народного творчества осетин. Владикавказ, 1928. Вып. 3. 142 с.

11. Васильев Л. С. Феномен власти-собственности // Типы общественных отно­шений на Востоке в средневековье. М., 1982. С. 60‑99.

12. История первобытного общества. Эпоха первобытной родовой общины. М.: Наука, 1986. 573 с.

13. Книга Марко Поло // История монгалов. М., 2005. С. 358‑435.

14. Гутнов Ф. Х. Генеалогические предания осетин как исторический источник. Орджоникидзе: Ир, 1989. 177 с.

15. Зиссерман А. Л. Двадцать пять лет на Кавказе. СПб., 1879. Т. I. 424 с.

16. Паллас П.‑С. Заметки о путешествии в южные наместничества Российского государства в 1793‑1794 годах // Северный Кавказ в европейской литературе XIII‑XVII веков. Нальчик: Эль-Фа, 2006. С. 315‑365.

17. Хан-Гирей. Записки о Черкесии / Вступ. статья В. К. Гарданова и Г. Х. Мамбе­това. Нальчик, 1978.

18. Хан-Гирей. Записки о Черкесии / Вступ. статья В. К. Гарданова и Г. Х. Мамбе­това. Нальчик: Эль-Фа, 2008. 363 с.

19. Дубровин Н. Ф. Черкесы (Адыге) // Черкесы (Адыге). Нальчик, 1991. С. 7‑248.

20. Налоев З. М. О придворном джегуако // Из истории феодальной Кабарды и Балкарии. Нальчик: Эльбрус, 1980. С. 121‑142.

21. Ногмов Ш. Б. История адыхейского народа. Нальчик: Эльбрус, 1982. 166 с.

22. Гутнов Ф. Х. Горский феодализм. Владикавказ: Ир, 2008. Ч. II. 287 с.

скачать статью PDF